О нас  

   

Подписка на почту  

  Свежие статьи на почту!

Впишите свой E-mail здесь! 

   

Страны  

 
   
 
 HotLog
   

   

Мы на Facebook  

   
   

Мы в Контакте  

   

Мы на Mail.ru  

   

 

Василий Сокольский, закончив семинарию, служил священником в селе Эсько и для своего времени являлся человеком довольно образованным, отличавшимся в высшей степени точным исполнением своих служебных обязанностей. Впоследствии эта черта заметно отразилась в характере его сына, будущего Туркестанского святителя. Преосвященный Софония был предназначен своей матерью к монашеству еще во младенчестве. Однажды он сильно заболел, так что выздоровления его почти нельзя было ожидать. Сердобольная мать его, твердо надеясь на заступничество и помощь Царицы Небесной, взяла своего еле живого младенца и, принесши его в храм, положила пред иконою Матери Божией с горячо и слезно молясь о его выздоровлении. При этом она здесь же дала обет посвятить сына иноческой жизни в случае его выздоровления. Младенец выздоровел и благодарная мать со временем исполнила свое обещание во всей точности.

Первоначальное образование Стефан Сокольский получил под руководством своего отца, умевшего основательно преподать ему не только первоначальную грамоту, катехизис и священную историю, но и начатки латинского и греческого языков, так что юный Стефан, при приемном испытании в духовном училище удивил экзаменаторов своими познаниями. Впоследствии же преосвященный Софония при необыкновенной памяти, сохранившейся у него до глубокой старости, обладал редкими способностями к изучению языков: кроме латинского и греческого он очень хорошо знал языки еврейский, французский, немецкий, итальянский, армянский, сиро-халдейский.

Нравственное и духовное воспитание Стефан получил частью тоже под руководством своего отца, но более под руководством матери, женщины простой, доброй и благочестивой, старавшейся и детей своих воспитывать в духе веры и благочестия. Почтенная женщина имела обычай не только в праздничные, но часто и в простые дни будить своих детей к утрени, и если не отправляла их по чему-либо в церковь, то заставляла молиться дома и сама молилась вместе с ними. Не без труда и не без воздыханий, конечно, привыкали дети к этому благому обычаю, но все-таки привыкли и в дальнейшем уже всю жизнь не оставляли его.

В длинные осенние и зимние вечера о. Василий Сокольский любил читать вслух в кругу своего семейства Библию или Читiи-Минеи. К чтению последних особенно пристрастился отрок Стефан. Преимущественно он любил читать жития святых пустынников. Под влиянием прочитанного возгоралась в сердце будущего архипастыря искра призвания к монашеской жизни и любимою мечтой отрока было удаление в тихий монастырь, в глубокую пустыню для аскетических подвигов.

С раннего возраста Стефан обучался церковному уставу и пению. Главным наставником для него в том и другом был один из причетников эськинской церкви - хороший чтец, певец и знаток устава. Этот наставник иногда очень строго относился к своему ученику: за малую ошибку, или за то, что мальчик заблаговременно не отыщет и не подготовит все, что нужно в известную службу читать и петь, он нередко бивал его по голове книгой, не подозревая, конечно, что так бесцеремонно обращается с будущим архиепископом. Через много лет владыка Софония с особенным удовольствием вспоминал своего учителя-дьячка, благодаря которому он еще в детские годы освоил церковный устав и пение, и впоследствии не только хорошо знал то и другое, но и полюбил. Более того, устав церковный он изучил во всех подробностях во время своей многолетней службы Святой Церкви, преимущественно в бытность свою настоятелем посольской церкви в Константинополе, и во время путешествия своего в Палестину и на святую гору Афон. Знание им церковного устава было замечательно: он знал его не только в смысле правильного и точного применения в том или другом случае, но основательно изучил все чиноположение и богослужение Православной Церкви в археологическом и символическом отношении. Это серьезное изучение церковного устава, сравнение мельчайших обрядностей богослужения Русской Церкви с обрядностями богослужения Церквей Восточных, преимущественно Константинопольской и Иерусалимской, привели владыку Софонию, как сам он высказался в дальнейшем "к тому отрадному убеждению, что Церкви Восточные и Церковь Русская свято и нерушимо сохранили не только догматическое учение, но и уставы, и предание Церкви Древне-Вселенской".

По окончании домашнего воспитания Стефан Сокольский поступил сначала в Бежецкое Духовное училище, а в 1817 году в Тверскую Семинарию.

В бытность свою в училище Стефан вместе со своим старшим братом квартировался у одного мещанина. Семейство у хозяина было большое и отличалось религиозностью. Сам хозяин смотрел на своих маленьких квартирантов не как на чужих, а как на своих родных детей, и не только заботился о приличном материальном содержании их, но и наблюдал за их поведением, причем частенько, за разные детские шалости журил и даже наказывал их. Это, конечно, не нравилось детям, и в один из приездов их матери в город для свидания с ними старший брат пожаловался ей на строгость хозяина. Почтенная женщина промолчала. Но, прощаясь перед отъездом, когда уже подана была лошадь, она вдруг поклонилась в ноги хозяину квартиры и сказала: "Благодарю тебя за то, что ты строго поступаешь с моими детьми и прошу тебя, продолжай так делать: учи их уму-разуму". Удивление детей, ожидавших иного последствия своей жалобы, было неописуемо. На этот случай из своей жизни владыка Софония часто указывал как на пример разумного отношения матери к детям, не допускавшей и малейшей поблажки к шалостям и в то же время учившей их столь необходимому в жизни терпению. Как в училище, так и в семинарии Стефан Сокольский отличался прилежанием, успехами в науках и добрым поведением. В 1823 году он поступил в Санкт-Петербургскую Духовную Академию в число студентов VII курса и был одним из лучших студентов по учению и поведению, и внимательно готовил себя к иноческому постригу. В 1827 году Стефан Сокольский окончил академический курс со степенью магистра. В том же году 6 сентября пострижен в монашество с именем Софония, в честь одного из 12-и малых пророков. 8 сентября был рукоположен во иеродиакона, а 11 сентября - во иеромонаха.

16 сентября 1827 года иеромонах Софония был определен в родную ему Тверскую семинарию. Менее, чем через полтора года молодой иеромонах 16 февраля 1829 года получает должность инспектора и профессора философских наук Вологодской семинарии. Во время служения в Вологде отец Софония временно управлял Вологодским Спасо-Каменным монастырем и Лопотовою обителью. С 7 декабря 1930 года исполнял должность ректора Вологодской семинарии и цензора проповедей. В этом же году ему поручена была ревизия Вологодских училищ.

В свободное от учебных занятий и управления монастырями время отец Софония нередко посещал Семигородскую пустынь, где довольно близко сошелся с бывшим тогда послушником этой обители Димитрием Александровичем Брянчаниновым, ставшим его духовным другом. Надо сказать, что начало их знакомству было положено несколько раньше, в бытность отца Софонии студентом Санкт-Петербургской Академии. Он часто видел в Александро-Невской лавре двух молодых офицеров Инженерного училища - Димитрия Брянчанинова и его друга, а впоследствии сподвижника в монашеской жизни Михаила Чихачева, приходивших в Лавру на Литургию или в кельи живших там благочестивых старцев иеромонахов Аарона, Харитона и Иоанникия.

Любимым предметом бесед отца Софонии и Димитрия Брянчанинова была возлюбленная ими пустыня и мечты об удалении в какой-либо глухой монастырь, где они желали трудиться в неизвестности, на самых тяжелых иноческих послушаниях, в суровых аскетических подвигах. В таких беседах они проводили целые дни, а иногда и ночи. Преосвященный Софония в дальнейшем много раз говорил: "Знакомство с Брянчаниновым было одним из памятных и дорогих для меня знакомств, по той искренности и задушевности, какою оно отличалось".

И не удивительно: молодые иноки, оба горячо любившие монашество, оба высокообразованные и глубоко религиозные, не могли не сойтись близко друг с другом и не раскрыть друг другу свои сердца, горевшие чистым огнем любви к Богу и жаждавшие душевного спасения. Эти отношения двух одинаково настроенных святых душ не могли не оставить в обоих самых светлых и отрадных воспоминаний. Это знакомство и эти беседы с будущим светилом Православной Церкви с особенной силой возобновили и воспламенили детские и юношеские мечты отца Софонии об удалении в глухой монастырь. Мысль о пустыне и даже о схиме была всегда присуща его благочестивой душе, и в зрелые годы, и в глубокой старости, что он высказывал неоднократно в разное время, не только в частных беседах, но и официально, и публично.

28 июня 1831 года послушник Димитрий Александрович Брянчанинов принимал от Вологодского преосвященного Стефана постриг в монашество и был пострижен с именем Игнатий. Иеромонах Софония подводил его к пострижению.

29 ноября 1831 года отец Софония был перемещен на инспекторство и профессорство в Архангельскую семинарию, и свидания друзей прекратились на многие годы. 10 мая 1835 года отец Софония был переведен в г. Орел на должность ректора и профессора богословия Орловской семинарии. 28 июня того же года "за отлично-усердную службу" Святейший Синод возвел его в сан архимандрита и назначил наместником Мценского Петропавловского монастыря. 28 августа того же года назначен присутствующим в Орловской Консистории. Здесь он прослужил четыре года. 5 мая 1939 года переведен был в г. Каменец-Подольский на должность ректора и профессора богословия тамошней семинарии, с назначением настоятелем Каменецкого Свято-Троицкого первоклассного монастыря.

Подольской епархией управлял в то время кроткий, благочестивый и нищелюбивый архиепископ Кирилл (Богословский-Платонов). Владыка Софония, в разговорах своих о стари-не, с большой любовью вспоминал о нем: "Вся жизнь приснопамятного Кирилла была непрерывным поучительным уроком подвижничества в истинно-евангельском духе. Но что осо-бенно поучительно было для нас в этом архипастыре, то по преимуществу его безыскусственная простота и трезвенность в образе жизни, его удивительная кротость и постоянное, даже в самых возмутительных для иного случаях, незлобие, и, наконец, его всегда неизмен-ное молитвенное настроение духа. Это был истинный монах, земной ангел и небесный человек. А о милосердии его и нищелюбии можно сказать, что это был Иоанн Милостивый своего века".

Преосвященный Кирилл с первого свидания с архимандритом Софониею искренне полюбил его и всегда оказывал ему свое особенное внимание и расположение. В Каменце-Подольском отец Софония проходил должности члена Консистории, цензора проповедей, вице-директора попечительного о тюрьмах комитета и исполнял многие другие подобные обязанности и поручения духовного начальства. Здесь в апреле 1841 года он Всемилостивейше сопричислен к ордену св. Анны 2-й степени. 11 декабря 1843 года отец Софония вызван на чреду священнослужения и проповеди слова Божия в Санкт-Петербург, где находился до августа 1844 года и состоял членом Консистории. Так же, как опытный педагог, был тотчас же по своем приезде назначен членом бывшего при Академии комитета для рассмотрения курса семинарских наук. 20 августа 1844 архимандрит Софония был назначен ректором и профессором богословия Ярославской Семинарии и настоятелем Ростовского Авраамиева первоклассного монастыря.

Предположительно в этот период архимандрит Софония посетил в Сергиевой пустыни друга своего архимандрита Игнатия (Брянчанинова), бывшего в то время в апогее своей славы. Слышав много рассказов о роскошной будто бы жизни отца Игнатия и видя действительно богатую обстановку его келий, архимандрит Софония спросил своего друга: "Что же, отец Игнатий? Где наши мечты о пустыне, о строгих подвигах, о лишениях?" Архимандрит Игнатий молча повел его в одну из отдаленных комнат своего настоятельского дома. И что же увидел там вопрошавший? - Голые стены, одну небольшую икону с неугасимой лампадой перед ней, убогую рогожку на полу и только!.. Архимандрит Софония понял этот безмолвный ответ своего друга: вся роскошь, все великолепие жизненной обстановки отца Игнатия были только наружные, в действительности же он был аскет в подлинном значении этого слова.

По неисповедимым путям Промысла Божия, мечтам молодых друзей о пустыне не суждено было осуществиться: их обоих ожидали святительские кафедры. Разные служебные назначения и поручения, делаемые отцу Софонии начальством, заставляли его, по его собственному выражению, "обтекать слишком много не только городов и областей, но и земель, и народов". Но принимаемые им с покорностью и смирением, за иноческое послушание, они невольно и неизбежно отвлекали и отдаляли на неопределенное время любимую мечту его об удалении на покой, а внезапная смерть, затем, неожиданно переселила утружденного старца в иной уже вечный и блаженный покой. Преосвященный Игнатий, хотя уже на закате своих дней, но все-таки имел утешение насладиться уединением и всецело предаться иноческим трудам в тихой келье Бабаевской обители, где он жил на покое. Преосвященный же Софония до конца своей жизни простоял на страже Церкви Христовой среди многомятежного мира и умер в такой стране, где не было ни одной иноческой обители, и где он был единственный монах.

Из Ярославля отец Софония 21 сентября 1845 года был перемещен ректором и профессором богословия в родную ему Тверскую семинарию13 февраля 1847 года он опять перемещен на те же должности (ректором и профессором богословия) в Могилевскую семинарию и назначен настоятелем Могилевско-Братского первоклассного монастыря. 11 февраля 1848 года архимандрит Софония, совершенно неожиданно для него, был назначен в Константинополь, настоятелем церкви при Русском посольстве. Здесь кончается служение отца Софонии в должностях по духовно-учебному ведомству, служение, продолжавшееся 21 год. За это время он занимал наставнические и начальнические должности в семи семинариях (из них в Тверской дважды) и управлял за этот период семью различными монастырями.

СЛУЖЕНИЕ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ.

Итак, архимандрит Софония был направлен на службу в колыбель восточного Православия и столицу магометанства, где сосредоточены, кроме чтителей пророка и православных греков, христиане различных инославных исповеданий.

Кроме основных обязанностей: совершения богослужений и треб между христианами Православного исповедания, живущими в Константинополе, управлением клиром церковным и наблюдением за его дисциплиной, попечением о поддержке храма и его благолепии, настоятелю Посольской церкви вменяется в обязанность «быть коадъютором Российского Посланника. Т. е. участвовать с Посланником в рассуждениях о делах, касающихся веры и Церкви, входить в личные сношения с Патриархом Константинопольским и иными лицами греческой Патриархии, входить в сношения, если откроется в том надобность, с духовными лицами инославных исповеданий и быть корреспондентом и посредником во всех письменных сношениях по делам церковным как с Российским Правительством, так и со всею Восточною Церковью, особенно же с Иерусалимской Миссиею.

Но кроме дипломатических и богослужебных обязанностей для настоятеля Посольской Церкви в Константинополе предполагалось большое поле деятельности в области научных и исторических исследований.

К месту нового служения архимандрит Софония прибыл 1 июня 1848 года, о чем письменно сообщал преосвященному Иннокентию (Борисову), архиепископу Херсонскому:

«С тем же пасеботом, на котором я отправился из Одессы, имею честь известить Вас, Ваше Высокопреосвященство, что я прибыл к месту назначения своего 1 июня в 7 часов утра; следовательно, через 37 часов благополучного плавания по морю. Пребывание мое в настоящее время в Буюкдере; это род предместья, живописно раскинувшегося при подошве извилистых гор, составляющих правый берег Босфора, - деревень, дач всех посланников европейских и многих богатейших банкиров стамбульских. Был неоднократно даже в самом Стамбуле, или правильнее, в Пере, где наш великолепный посольский дворец и наши зимние скудные квартиры. Константинополь так много описан путешественниками, что Ваше Высокопреосвященство верно имеет о нем ideam completam adaequatem, - с своей стороны присовокупляю, что это - гранатовое яблоко, встречаемое путешественниками на берегах Мертвого моря. Внешний вид прекрасен, а внутри - грязь, гниль, зловоние.

Из Перы ездил в Фанарь - средоточие чиноначалия Православной Вселенский Церкви. Там был у Фаворского митрополита Иерофея и у самого Святейшего. Патриарх - старец маститый, умный и ласковый; принял меня очень внимательно; беседовал о многом касательно Русской Церкви и ее Святителей, с особым удовольствием слушал мои уверения в глубоком их уважении к его Святейшеству, но, к сожалению, все это через переводчика. Подробнее обо всем сообщу Вашему Высокопреосвященству особо».
14 июня 1848 год. Архимандрит Софония.
Буюкдере».
Служба на Востоке была для преосвященного Софонии одним из лучших, памятнейших для него периодов его страннической жизни. Любил он впоследствии вспоминать об этом времени и часто по целым часам, особенно в осенние и зимние вечера в г. Верном, рассказывал приближенным о своей жизни в Константинополе, о знакомстве и сношениях с высшими представителями Православной и иноверческой церквей на Востоке, о своих занятиях изучением всего внешнего и внутреннего строя великой Церкви Вселенской, даже обыденной жизни ее пастырей и пасомых. Рассказы Преосвященного, обладавшего удивительной памятью и прекрасным даром слова, лились живым потоком и увлекали его слушателей.

Живя на Востоке, архимандрит Софония имел частые сношения с Патриархом Константинопольским, членами его Синода и другими святителями Восточной Церкви. Всегда осторожный и рассудительный в своих словах и поступках, отец Софония, питая глубокое уважение к членам иерархии Церкви Восточной, умел в то же время прилично сохранять и собственное достоинство, как представитель Русской Церкви. Он никогда и ни перед кем не бывал горд и надменен, но и смирение его всегда имело свои должные, в его сане и положении, границы.

Частые и обстоятельные беседы с восточными архиереями и учеными богословами, внимательное наблюдение за богослужением в тамошних церквах и монастырях, составляли постоянное и любимое занятие отца Софонии в то время. С особенною любовью он занимался научным изучением типикона Великой Вселенской Церкви по первоисточникам (чиноположений и богослужений церковных внешнего и внутреннего строя Греческой церкви) и вообще памятников церковной археологии и собрал в архивах и библиотеках обильный и ценный материал.

Он вел обширные записки о своей жизни и трудах за все это время, но, к сожалению, по одному несчастному случаю, о котором будет сказано ниже, почти весь архивный материал, собранный архимандритом Софонией за период жизни в Константинополе, погиб, о чем всегда глубоко сожалел Владыка.

Умный и благочестивый архимандрит Софония умел поставить себя в самые хорошие отношения и с Русским Посланником в Константинополе, и с членами посольства, и с русскими путешественниками и богомольцами, посещавшими Царьград. Он одинаково умел снискать к себе расположение и образованных аристократов, и смиренных русских простолюдинов. И те, и другие, бывая в Константинополе, всегда находили в русском отце архимандрите доброго земляка, опытного советника, покровителя, ходатая перед властями, утешителя в беде и нередко щедрого помощника в материальных нуждах.

По отзывам Господина Российского Посланника при Порте Оттомонской «священнослужитель сей со времени нахождения при Миссии приобрел себе уважение своими качествами и просвещенным усердием в исполнении своих обязанностей». Св. Синод так же оценивал его службу в Константинополе, как «отлично усердную и полезную».

Домашняя жизнь отца Софонии была простая и иночески строгая. Частое совершение богослужений в своем храме или в Великой Патриаршей Церкви, нередко в этом последнем случае с самим Первосвятителем, было для отца Софонии лучшим утешением и отрадой на далекой чужбине.

Живя в Константинополе и получая содержание от казны, отец Софония имел обычай отказываться от платы за все требоисполнения, какие ему приходилось совершать. Он довольствовался получаемым жалованием. Но не так смотрели на иноческую нестяжательность своего настоятеля остальные члены причта Посольской церкви: они, получая жалование значительно меньше настоятельского, испытывали иногда недостатки и нередко роптали на архимандрита за его отказ от вознаграждений. Ропот этот доходил и до настоятеля, но он, приписывая его присущей человеку слабости - не довольствоваться тем, что есть, а желать все большего и большего, не придавал этому обстоятельству особого значения и продолжал безвозмездно совершать требы. Однажды некоторая знатная русская аристократка, прибывшая в Константинополь и узнавшая об этом обычае архимандрита и недовольстве его причта, заказала отцу Софонии заупокойную Литургию, по окончании которой пригласила его с причтом на чай. Во время трапезы дама повела разговор об обычае, со времен апостолов существующем в Христианской Церкви и освященном Преданием и Священным Писанием (2Тим. 2, 6. 1Кор. 9, 1-14 и др.), получать служителям алтаря за труды их, по должности, вознаграждение и пропитание от прихожан. Далее она незаметно и деликатно перешла к тому, что напрасно отец архимандрит отказывается от платы за требы, что пользование этой платой не предосудительно для него, во-первых, в силу обычая и преданий Церкви, во-вторых, ради младших членов причта, получающих меньшее содержание и потому нуждающихся, в-третьих, ради и самих прихожан, которые, заказывая ту или иную требу, желают, кроме удовлетворения своему молитвенному чувству, сделать и материальное пожертвование в пользу церкви и ее служителей. А отказ от принятия такого пожертвования может обидеть жертвователя, как обидел бы и ее саму, в данном случае, если бы отец Софония отказался от принятия вещественной благодарности за только что совершенную по ее желанию Литургию. При этом благочестивая женщина привела несколько примеров, когда даже почтеннейшие иерархи Русской Церкви, в том числе и великое светило Православия митрополит Московский Филарет, не отказывались получать денежную благодарность за свои труды в священнодействиях, употребляя таким образом полученные суммы не на свою пользу, а на дела благотворения.

Слова доброй христианки были так искренни и убедительны, что глубоко растрогали отца архимандрита и из этих простых слов он получил такой сильный и чувствительный урок, какой едва ли мог быть плодом самого глубокого трактата ученейшего из богословов. Отец Софония убедился, что он не только может, но и должен брать плату за требы, не для себя, а ради других: ради немощных духом и нуждающихся телесно членов своего причта, и ради прихожан, от любящего и искреннего сердца приносящего дар свой духовным отцам и прочей о Христе братии. «Если уже и святители, и такой столп Церкви, как митрополит Филарет Московский находили и находят нужным не отвергать приношений христиан, то со стороны-то моей - убогого архимандрита, - говорил отец Софония, - подобные отказы были бы даже выражением самомнения, кичливости своим, якобы иноческим нестяжанием». Отец Софония впоследствии уже никогда не отказывался от подобных приношений, но почти всегда употреблял их на вспомоществование нуждающимся из духовенства и мирян. [2]

Как было уже сказано, отец Софония был отличным знатоком и строгим ревнителем церковного устава. При совершении богослужения в Посольской церкви Константинополя он внимательно следил за правильным ходом чиноположений, и, в случае каких-либо отступлений или опущений, немедленно исправлял сам, давая должное наставление священнослужителям. В этом отношении также следует упомянуть, что он сам читал правило ко святому Причащению при говении чинов Русского посольства, при чем особенно старался придать своему чтению надлежащую ясность и отчетливость. Такое рвение о благе православных на чужбине особенно ценилось посольскими чинами, и последние не раз благодарили его за это, искренно сознаваясь, что они и не подозревали, чтобы в Православной Церкви существовали такие трогательные и умилительные молитвы.

Однажды константинопольский Посланник собрался говеть во время святой четыредесятницы, но поста не думал соблюдать. Тогда архимандрит Софония убедительно просил его не приступать ко святому Причащению, если только он будет продолжать мясоястие. Разумеется, Посланник принялся за постную пищу и таким образом, благодаря советам Настоятеля, сподобился причаститься Святых Христовых Таин, как и подобает всякому православному христианину, неосужденно.

Из Константинополя в 1850 году архимандрит Софония совершил путешествие в Иерусалим и на Афон. В продолжении четырех месяцев странствования по Палестине он вел путевой дневник, в который заносил все, что обращало на себя его внимание.

Как истинно русский человек, любивший Россию и все русское, он и вдали от родины всегда строго держался ее православных обычаев и порядков. Но не мог, как рассказывал впоследствии, по человеческой слабости устоять перед соблазном воспринятия и некоторых местных обычаев и привычек, которые, хотя не преступны сами по себе, но у нас, в России, в духовной и иноческой среде, не одобряются. Так, он в Константинополе, при посещении духовных особ восточной церкви, научился курить и нюхать табак (там иерархи курят табак), и мало-помалу это вошло в привычку. Табакопотребление отца архимандрита продолжалось несколько лет. Но во время путешествия своего по Афону отец Софония посетил одного знаменитого тогда схимника-пустынножителя (из русских), долго беседовал с ним и услышал от него такое строгое обличение своей слабости к табаку, что, отправляясь в тот же день с Афона на корабле, лишь только последний отчалил от берега, отец архимандрит, перекрестившись, бросил в море весь свой запас курительного и нюхательного табака, чтобы уже никогда больше его не употреблять. Туда же, в морскую пучину, полетела и его массивная серебряная табакерка. И когда однажды один из слушателей этого рассказа спросил Преосвященного: «Зачем же Вы бросили табакерку? Ведь ее можно было продать», - Владыка ответил: «Затем бросил, чтобы вдвойне наказать себя за допущенную слабость: и воздержанием от укоренившейся привычки и финансовым изъяном. Умел грешить, умей же и эпитимию нести». С того времени Владыка и сам никогда не курил и не нюхал табак, но и подверженных этой слабости, в особенности лиц духовного звания, всегда убеждал отстать от нее, как от излишней и вредной привычки.

На Афоне отец Софония посетил не только все монастыря и скиты, но и самые глухие келии и каливы афонских пустынножителей, и, как сам он говорил впоследствии, облюбовал даже одно уединенное живописное местечко в горах и дебрях афонских, где думал, если исполнится его давнее желание - удалиться на Афон, устроить себе келью с домовой церковью.

Спустя три года по приезде из Палестины, в мае 1853 года, архимандриту Софонии открылась необходимость оставить по делам службы Стамбул и совершить путешествие на родину. Он выехал из Перы с твердой уверенностью, что месяца через четыре опять возвратится в Царьград.

Само собой разумеется, что весь его домашний скарб, находившийся в Пере и Буюкдере, а, кроме того, библиотека, множество записей, составленных им в продолжении 26-летней многосторонней службы в разных местах и о разных предметах, - все это оставлено было при Посольстве, а с тем вместе и записи последних исследований в Константинопольских архивах и библиотеках, а также дневники, которые он вел, путешествуя по Святой Земле.

Но развязавшаяся вскоре война между Россией и Турцией и разрыв дипломатических отношений с Портой воспрепятствовали ему возвратиться в Константинополь, а тем более возвратить что-либо из личных вещей и записей, там оставшихся. Таким образом, всему тому, что из его трудов составляло большую научную ценность, пришлось довольно немалое время плесневеть и гнить где попало в Константинопольском дворце, который вскоре, по выезде русского посольства, был отдан Портою в распоряжение французам, а последними тотчас же занят и обращен под военный лазарет.

И только в 1863 году, при поступлении епископа Софонии на службу в Одессу и Херсон, открылась возможность начать дело с Константинополем о возврате чего-либо из его собственности, там оставленной. И вот, в конце названного года были доставлены в Херсон два чемодана полуизодранных и полусогнивших листов и тетрадей. В пыльной и затхлой кучке этого литературного мусора, между прочим, отыскалось несколько разрозненных и неполных листов из веденного им в Палестине дневника, или путевых записок. Чтобы сохранить память об этой дорогой для него поездке, владыка Софония тогда же решился реставрировать и издать уцелевшее, напечатав в 1864 году в «Херсонских Епархиальных Ведомостях» несколько небольших статей о своей поездке по Палестине. С течением времени, будучи уже в Туркестане, он подготовил к изданию прекрасную, дышащую глубоким религиозным чувством и полную научного интереса книгу «Из дневника по службе на Востоке и Западе», дополнив ее статьей о торжественной папской мессе, которую написал в период дальнейшего своего служения в Риме.

Кроме того, в последние годы своего пребывания в Константинополе архимандрит Софония перевел с сирийского языка на русский литургию иаковитов - христиан не православных, но грековосточного обряда.

В 1854 году, с выездом миссии нашей из Константинополя, архимандрит Софония проживал в Санкт-Петербургской Александро-Невской лавре. Но промысел Божий готовил перешедшему за пределы полстолетия жизни труженику еще новые и новые пути для делания на ниве Святой Церкви.

СЛУЖЕНИЕ В РИМЕ.

Вскоре открылась вакансия настоятеля церкви миссии нашей в Риме. Решением Св. Синода 12 июля 1855 года на имеющуюся вакансию определен «состоявший при Посольской церкви в Константинополе и находящийся ныне в Санкт-Петербурге архимандрит Софония».

Итак, из Царьграда, столицы Вселенского Православия, архимандрит Софония перемещен был в центр римского католичества.

Если служение в Константинополе требовало от представителя Русской Церкви много мудрости, опытности и осторожности в жизни и в отношениях ко всему окружающему, то тем более с большими требованиями в этом отношении сопряжено было представительство близ престола мнимонепогрешимого римского первосвященника. Но отец Софония сумел и здесь устоять на высоте своего положения. По поручению Святейшего Синода он дважды имел аудиенцию у папы Пия IX, вел с ним и его консисторией переговоры об одном важном деле, касавшемся польского католического духовенства, заслужил уважение папы, который в знак своей особой милости к русскому архимандриту подарил ему свою фотографическую карточку.

В бытность свою в Риме отец Софония отлично изучил итальянский язык, на котором, как и на французском, говорил свободно, но с сильным латинским, или, как сам он в шутку говорил, «бурсацким» акцентом.

Жизнь в Риме отец Софония вел по-прежнему тихую и скромную, в летнее время путешествуя иногда по Италии. Но и на чужбине он строго держался православных обычаев и порядков и любил истово совершать богослужение в своем храме.

Зимой в Риме проживало очень много русских аристократов с семействами, которые в Великий пост говели в Посольской церкви, так что служение совершалось безостановочно на протяжении всего поста. Архимандрит Софония имел обыкновение подолгу исповедовать говеющих, которых иногда бывало на исповеди до 20-30 человек, так что начав исповедь после вечерни, он оканчивал ее не ранее часа пополуночи. Но не тяготился этим, как не тяготились и его временные духовные чада. С особенной любовью и признательностью он всегда вспоминал о Великой Княгине Марии Николаевне, которая подолгу иногда проживала в Риме и была духовной дочерью отца Софонии, а августейшие дети ее слушали у него уроки Закона Божия. Преосвященный рассказывал, что Великая Княгиня всегда исповедовалась по особой тетрадке, заранее ею составленной, где шаг за шагом, с малейшими подробностями перечисляла не только свои дела, но намерения и тайные помышления и желания. Исповедь ее нередко продолжалась часа полтора или два. При этом Великая Княгиня поражала и удивляла своего духовника высоким благочестием и необычайным для ее положения смирением. «Плакала святыми слезами покаяния кающаяся, плакал с ней и я отрадными слезами умиления при виде благочестия и смирения этой августейшей дщери и сестры великих царей. Поистине в великом благочестии воспитываются члены нашего благоверного Царствующего Дома!» - прибавлял преосвященный. До самой своей кончины Великая Княгиня Мария Николаевна оказывала преосвященному Софонии особенное внимание и благоволение.

Живя в столице католичества 5 лет, архиепископ Софония досуги свои посвящал на изучение обрядов и быта пастырей и пасомых Римской церкви. Результатом его наблюдений особенностей церковных церемоний явилась любопытная статья - «Папская месса в Петропавловском соборе в день Рождества Христова».

22 января 1860 года архимандрит Софония подал прошение Русскому Посланнику в Риме об увольнении его от службы в Миссии, в котором, в частности, писал: «Состоя на службе за границею 12 лет, а всего на службе Церкви и Отечеству уже 33 года, и чувствуя возрастающий со дня на день упадок всех сил, особенно слабость в зрении, нахожу для себя вовсе невозможным продолжать служение где бы то ни было, а тем более за границею, вне Церкви и Отечества».

В феврале 1860 года прошение архимандрита Софонии было передано в МИД и удовлетворено 15 марта 1860 года.

8 мая 1860 года отец Софония отбыл из Рима.

Итак, прослужив более 12 лет за границей, будучи уже в 60-летнем возрасте и не чувствуя себя в силах вновь поступить на службу по епархиальному ведомству и заниматься с желаемою пользою на какой бы то ни было чреде служения, архимандрит Софония испросил себе пенсию, намереваясь остаток своих дней провести в уединении и молитвенном делании.

Но в этот период в Святейший Синод поступили сведения о желании урмийских несториан принять Православие и соединиться со Вселенской Церковью, и в связи с этим делом архимандрит Софония получил новое назначение.

ПЕРВАЯ КОМАНДИРОВКА НА КАВКАЗ.

Краткая предыстория.

Первое заявление о желании несториан присоединиться к Православию сделано было в 1859 году, вскоре после того, как победы русских войск на Кавказе создали России славу и обаяние среди народов, живших вблизи Кавказа. В этом же году в Константинополь из Персидского города Урмии прибыл несторианский священник Михаил для переговоров с Восточными Патриархами по вопросу о присоединении к Православной Церкви всего персидского несторианского общества. Православные Патриархи: Константинопольский, Антиохийский и Иерусалимский отклонили от себя это дело и указали на преосвященного Кирилла, епископа Мелитопольского, тогдашнего начальника Иерусалимской миссии, к которому Михаил обратился с заявлением, что 30.000 несторианских семейств, находящихся в Персидской провинции, называемой Руми-Сехир, желают принять Православие и ищут духовного покровительства нашей Церкви. Священник Михаил просил довести его заявление до сведения Св. Синода.

Просьба Михаила была исполнена преосвященным Кириллом в рапорте его Св. Синоду 11 июля 1859 года.

Тогда Св. Синод обратился в МИД с предложением выяснить на месте обстоятельства дела.

В 1861 году тот же несторианский священник Михаил прибыл в Санкт-Петербург с тем, чтобы обратить внимание Русского Правительства на всеобщее, по его словам, расположение несторианского общества к соединению с Православной Церковью. И просил Св. Синод и Русское Правительство оказать подобающее внимание и послать в их страны избранное и облеченное доверием лицо для совершения дела.

В отношении избрания духовного лица господин Обер-Прокурор Святейшего Синода и господин Министр Иностранных Дел согласно остановили свое внимание на архимандрите Софонии, который достаточно знает Восток и его обычаи, пользуется там доброю славою и сохранил доныне добрые отношения со многими представителями Великой Церкви.

22/27 сентября 1861 года Святейшим Правящим Синодом, по обсуждении дела о желании проживающих в Персидских провинциях несториан присоединиться к Православию было определено командировать архимандрита Софонию в Эривань, откуда он может временно посещать Кюйласар [3] (20 верст от Эривани) для сообщения со священником кюйласарским Иоанном Ильиным, племянником несторианского архиепископа Иосифа.

7 октября 1861 года на распоряжении Святейшего Синода о командировке архимандрита Софонии на Кавказ, доведенном до сведения Императора, Его Императорское Величество собственною рукою написал: «Хорошо и дай Бог успеха!»

Перед отъездом в Эривань архимандрит Софония получил от митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Исидора инструкцию, в которой он излагал цель командировки: собрать предварительные сведения об урмийских несторианах, желающих соединиться с Православной Церковью.

Архимандрит Софония, получив от Св. Синода все сопровождающие документы и инструкции, вместе с урмийским священником Михаилом отправился в путь через Москву, где имел по существу предстоящего дела беседу с митрополитом Московским Филаретом.

Около месяца потребовалось архимандриту Софонии, чтобы доехать от Москвы до Эривани. Поселившись в Эривани, он энергично принялся за порученное ему дело: тотчас же вошел в сношения с сирохалдеями, переселившимися в Российские пределы в 1828-1829 годах, чтобы через них действовать на персидских несториан, и свел знакомство с викарным несторианским епископом из турецких пределов Мар-Денхою, [4] скрывавшимся на Кавказе от преследования турок. Этот епископ сам отыскал о. Софонию и в разговоре, [5] касавшемся всех проблем, интересовавших русского посланника, дал ответы на все поставленные им вопросы относительно особенностей несторианской церкви.

«В заключение беседы, - сообщал в Св. Синод отец Софония, - я коснулся и того, к чему все это было ведено и направляемо, как средство к цели: «Почему бы Вам, Абуна, [6] - сказал я, - при таком стесненном внешнем положении Церкви, не присоединиться к Вселенской Православной Церкви? Существенных разностей нет, а незначительные [различия] в ритуале могут исправиться сами собой со временем; между тем в соединении Вы были бы сильнее».

- Но с кем? С греками? - спросил в свою очередь Абуна, - но они сами под тем же гнетом.

- Ну, а с нами?

- О, это другое дело. Эта мысль есть у нас давно и что касается до моего Владыки, Матрана, [7] то я могу дать подписку, что старик готов сделать это теперь же. Покойник Патриарх был того же духа. Но за других Абун и молодого Мар-Шимона ничего сказать не могу. Но, думаю, если началось об этом дело, то оно не встретило бы большого сопротивления ни в ком.

- Но вы, может быть, при сем имеете в виду какие-либо вещественные интересы, например, содержание духовенства, заведение на счет наш школ, поддержку церквей и т. п.

- Духовенство наше содержалось бы не скудно, если бы не было обид и грабительства от турок. Церкви наши тоже не худы. Но самое главное, что мы не имеем никакого ограждения и обеспечения нашей жизни, наших личностей. Итак, нам хотелось бы одной защиты противу притеснений, хотелось бы иметь какие-либо права и уверенность в жизни, как и все народы. Впрочем, Ниви Суяках Авун д´вишмеа (да будет воля Твоя, Отче Небесный) - закончил он со вздохом.

Прощаясь с ним, я сунул ему в руку 2 ½ имперала и примолвил: «Мин тамин аппага, Абуна; авет бриха ришит Шитохун - благодарю и поздравляю с наступающим новым годом». И мы расстались. По сделанном мною дознании оказывается, что этот Абуна, весьма почтенный старец, особенно был любим и уважаем своею паствою за незлобие и радение о Церкви».

Важность заявления несторианского епископа побудила архимандрита Софонию довести до сведения турецкого Матрана Мар-Хнанишу о том, что высказано было этим Епископом от лица Матрана, и осторожно вызвать последнего подтвердить чем-либо слова Епископа, если только они справедливы. Следствием сего было письмо от 25 января, подписанное Матранами Мар-Хнанишу и Мар-Иосифом, [8] к кюйласарским жителям, чтобы они приняли вышеупомянутого несторианского епископа как уполномоченного всей Ноджийской епархии и довели бы до сведения Православного Русского Правительства о бедственном положении турецких несториан и о их надеждах на защиту и покровительство Русского Царя. В письме они умоляют именем Иисуса Христа и Страшным Судом Его вступиться за них и верить словам Викария своего до того, что уста его - уста их, а в чем именно верить, ясно не говорят.

Не видя в этом письме прямого выражения желания Ноджийских несториан принять Православие и не получив еще [из Урмии] никаких известий от священника Михаила, [9] архимандрит Софония, по соглашению с генеральным консулом нашим в Тавризе, поручил двум тайнам агентам нашего Правительства, братьям Меликам, [10] Саяду и Николаю сделать секретное дознание о расположении несториан Урмии и Турции соединиться с нашей Церковью. Здесь архимандрит Софония вышел за пределы данной ему инструкции - ограничиться только несторианами персидскими, но велел братьям Меликам учинить дознание о расположении к Православию и несториан турецких. Поводом к этому послужило уверение Мар-Денхи, епископа, прибывшего в Кюйласар, что несториане, живущие в пределах восточной Турции, не менее того расположены к принятию Православия.

Итак, Мелики, по собрании сведений в Урмии, были намерены отправиться в Азиатскую Турцию для личного объяснения с обоими Матранами, а если можно будет, то и с Мар-Шимоном.

По истечении 1,5 месяцев братья Мелики, возвратившись из пределов Персидских, сообщили, что все племя несторианских айсоров (примерно 40 тысяч душ) готово безусловно принять Православие и принесли удостоверение этой готовности, подписанные шестью айсорскими архиереями Урмийской области, 48-ю священниками и многими из сельских старшин и почетных прихожан, с приложением именных печатей. Но выполнив данное поручение относительно несториан урмийских, Мелики не могли проникнуть в Турцию по причине множества выпавшего снега в горах, через которые им надлежало переезжать, а отправили туда пешими двух айсоров урмийских и одного священника Лазаря из самого города Урмии с письменным известием к Матранам, что вся Урмия изъявила согласие на принятие Православия, и что если они хотят того же, то дали бы о сем знать.

На неделе Святой Пасхи (10 апреля) в Кюлайсары возвратились урмийские айсоры и принесли два письма: одно от Матранов, а другое от епископа Мар-Слывы. Содержание писем сводилось к тому, что Матраны, показав, сколько всех христиан живет в их участках и описав насилия и притеснения со стороны мусульман, просят как можно скорее прийти к ним в силе Божией и вывести их из-под руки врагов. «Освободите ли только нас, - говорят они, - из-под рук их (оставляя нас на прежнем месте жительства) или возьмете к себе (т. е. переселите в Россию), как вы захотите, так и положите, так мы и сделаем». И добавлено, что оба митрополита Турецкой стороны - Мар-Хнанишу и Мар-Иосиф согласны принять Православие. То же писал и епископ Мар-Слывы.

Вскоре, 11 мая, к архимандриту Софонии в Эривань явился возвратившийся из Турции от Патриарха священник Лазарь и донес, что Мар-Шимон принял его очень радушно и, когда узнал о цели его приезда в Кудчанус, заплакал и, воздев руки, сказал: «Наконец наступает время избавления нас от врагов наших» и проч. Но написать письмо отказался, сказав, что он опасается выразить теперь что-либо на бумаге, боясь, чтобы его печать не попала в руки мусульман, но если найдет удобный случай, то постарается прислать это с кем-либо из своих.

«Итак, сущность дела о присоединении несториан к Православию, - доносил в Св. Синод архимандрит Софония, - в настоящую минуту может быть выражена так: все Несторианские митрополиты и епископы, священники и старшины приходов и большая часть народа согласны принять Православие и присоединиться к Русской Церкви. Патриарх Сирохалдейский не только знает об этом, но, по уверению некоторых, и сам согласен вступить в общение с Православной Русской Церковью, а через нее и со всею Вселенскою. [...] Итак, несторианская Церковь в лице своих представителей и большей части народа есть нива Божия, созревшая к жатве и ожидающая мудрых трудолюбивых делателей. Молиться должно, да изведет их скоро Отец Небесный рукою России».

Отец Софония, донося в Синод о чаяниях и надеждах несториан, выразил нужду ускорить окончанием начатое дела и безотлагательно принять меры к обеспечению жизни и быта айсоров через сношение нашего правительства с Турецким и Персидским. Сам же он, считая свое поручение оконченным, намеревался выехать в Санкт-Петербург.

Но духовным начальством поручено было архимандриту Софонии до времени приостановиться возвращением и заняться соображениями о способе действий, какой по мнению его был бы потребен для успешного окончания несторианского дела.

Между тем намерения несториан принять Православие и найти защиту у Русского Правительства огласились и последствия этого были следующие:

А) Матран айсоров Сиритских, Мар-Гавриил писал братьям Меликам, что мусульмане стали жестоко притеснять айсоров и, подозревая в них измену Персидскому правительству, требовали подписи навсегда остаться верными, и что вследствие притеснений несколько семей вынуждены были оставить родину и бежать в Тавриз; сам Мар-Гавриил также скрылся в Тавризе под защитой нашего Генерального консула.

Б) Священник Михаил в письмах к архимандриту Софонии и на имя Обер-Прокурора Святейшего Синода и Преосвященного Митрополита Санкт-Петербургского уведомил, что соотечественникам его грозит беда со всех сторон, и от лица их просит оказать защиту.

По мере поступления этих сведений был отзыв Посланника нашего в Персии, в котором он выразил, что в настоящем важном деле необходимо действовать крайне осторожно, без особой поспешности, не принимая официально покровительства над несторианами, иначе правительство Персидское будет смотреть на это религиозное событие, как на присоединение целой Персидской провинции к Русским пределам. Для осуществления желания несториан, по мнению господина посла, лучше всего было бы послать в Урмию одного или двух русских священников, которые, оставаясь там, как остаются американские и французские миссионеры, могли бы произвести присоединение, прежде, чем Шахское правительство успеет заявить свое неудовольствие на это.

Сообщая этот отзыв, Министерство Иностранных дел присовокупило, что оно совершенно разделяет выраженные в нем мысли и что Государь Император, по прочтении оного, собственноручно изволил написать: «Весьма правильный взгляд».

После того по распоряжению духовного начальства архимандриту Софонии поручено было прибыть в Санк-Петербург для лучшего выяснения всех обстоятельств начатого дела о присоединении несториан к Православию. По всестороннему обсуждению дела и соображаясь с отзывами по сему предмету русского Посланника в Тегеране, Св. Синод нашел, что высшие политические соображения заставляют на время приостановить возбужденное дело о присоединении несториан к Православию. И дело было приостановлено.

Из Эривани в Санкт-Петербург архимандрит Софония выехал в середине сентября 1862 года.

Около года архимандрит Софония прожил в Закавказье и понес много трудов для успеха порученного ему дела. Он основательно изучил языки: старо-сирохалдейский и ново-сирохалдейский, написал грамматику сиро-халдейского языка и составил обширный русско-сирийский словарь, над которым трудился много лет и собственноручно переписал его весь набело. Оба труда эти хранились у Преосвященного Софонии еще в Верном, и он предполагал принести их в дар или Академии Наук, или Санкт-Петербургской Духовной Академии. Исполнилось ли это его желание - неизвестно.

Отец Софония исправил и дополнил богословские книги персидских несториан.

Об исследовании в области догматических расхождений архимандрит Софония сообщал: «Разностей догматических и обрядословных немного и все они не важны. Следственно, с устранением случайностей и при надлежащем разъяснении сущности дела, многое умирилось бы само собою и тот час же, а остальное затем предоставить времени».

Также архимандрит Софония провел исследования в области образования несториан и в выводах своих по этому вопросу писал: «Иго порабощения, под которое подпали несториане, поселившееся в Персии и Турции, одинаково теснило и подавляло в них всякое стремление к любознательности, так что с того времени, все ученые думы и занятия их заменялись одною думою и одною заботою о сохранении жизни. С того-то времени несторианское племя стало и стоит почти неподвижно на одной и той же степени умеренного развития. В настоящее время все, что можно назвать образованием, все это заключается в одной грамотности, т. е. в умении читать и писать на современном родном языке, и в понимании старого, доселе сохраняющегося в богослужебных книгах».

Архимандрит Софония в беседах с жителями Кюйласар нашел в них горячее желание иметь в своем селе училище для своих детей, где кроме родного языка несторине обучались бы и русской грамоте. И 19 апреля 1862 года архимандритом Софонией была открыта первая приходская школа между православными айсорами.

Так, успешно закончив важное поручение и возвратившись в Петербург, архимандрит Софония представил Св. Синоду обстоятельный отчет, в котором систематически изложил собранные им ценные сведения о религиозном состоянии несторианских обществ и общественном быте сирохалдейцев и предложил меры к их присоединению к Православию. Отчет этот особенно заслуживает внимания как первый памятник ближайшего знакомства с кавказскими несторианами.

ПОСВЯЩЕНИЕ В САН ЕПИСКОПА.

Итак, архимандрит Софония возвратился в Петербург. Но возвратился с изрядно надломленным здоровьем. Еще в Кюйласаре страдал он от местных жестоких лихорадок, порождаемых и поддерживаемых и речной водой, бежащей с гор, и от частых приливов крови к левому боку и голове. То и другое было следствием усиленных и непрерывных занятий, которые, кроме текущих официальных дел, по которым он приезжал, состояли в вышеописанном заведении народной школы и в переводе на древний сирохалдейский язык церковных служб. Недуги эти при возвращении отца Софонии из Грузии усложнились и усилились, частью от сорокашестидневной дороги от Эривани до Санкт-Петербурга в глубокую осень, а частью от ушибов при двукратном падении экипажа в овраг.

Теперь мысли архимандрита Софонии были только о том, как посвятить остаток дней своих молитве и богомыслию в стенах афонской кельи. Но не туда направил стопы его Господь. Впереди его ожидало новое поприще - служение Церкви в Святительском сане.

Еще в проезд свой через Москву в Тифлис и обратно, архимандрит Софония, встречаясь с митрополитом Филаретом, слышал от прозорливого Московского Святителя, в разговоре, касавшемся архиерейства, настоятельное внушение: «Не пререкать и не противодействовать воле Божией, выражающейся в воле помазанника Божия и освященного собора». А Первосвятитель и первенствующий член Святейшего Синода, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Исидор, по приезде отца Софонии в столицу, предлагая ему кафедру Новомиргородскую, так на него подействовал своей любвеобильной и богомудрой кротостью, что он, как бы забыв все приготовленные отговорки на отречение от кафедры, мог вымолвить одно только: «Согласен».

28 февраля 1863 года в Св. Синоде состоялось наречение архимандрита Софонии во епископа Новомиргородского. А 3 марта архимандрит Софония был хиротонисан в Свято-Троицком Александро-Невской лавре соборе в сан епископа. Хиротонию совершали: преосвященный Арсений, митрополит Киевский и Галицкий, преосвященные архиепископы Феогност Псковский, Филофей Тверской, Платон Рижский, Евсевий Могилевский и епископ Выборгский Иоанникий. (Исидор, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский по болезни участвовать в хиротонии не мог).

ВТОРАЯ КОМАНДИРОВКА В ГРУЗИЮ.

Через год, определением Св. Синода от 17 июня 1864 года, преосвященный Софония был вновь командирован в Грузию, согласно желанию, изъявленному Его Императорским Высочеством, Наместником Кавказским, иметь его своим сотрудником в деле предварительных расследований и соображений, на основании которых можно будет определить церковный порядок принятия в лоно Православия ищущих общения с истинною Церковью несториан.

Епископ Софония выразил архиепископ Херсонскому Димитрию в письме от 16 мая 1864 года свои сомнения по поводу этой командировки. Он писал, что его знание сиро-халдейского языка «...едва ли может найти в настоящем деле многостороннее приложение, поскольку около двух лет уже, как я оставил этот язык и почти не имею никакой практики, а без практики легко забывается язык, изученный и не в таком возрасте, как мой. Привожу это в видах возможного выяснения вопроса, но отнюдь не уклонения от поручений и трудов, какие бы они ни были. И теперь, если бы Святейшим Синодом признано нужным, я отнюдь не прочь от продолжения той работы, относительно книг богослужебных, которою я занимался, живя в Эривани....Предполагаемая побывка моя в Грузии не определяется ни временем ни местом. Прежняя моя поездка туда же ограничивалась по предположительному расчету 5-месячным сроком. Имея это в виду, я запасся в России необходимыми вещами применительно к означенному сроку и зимнему сезону (с ноября по март). Но при конце сего срока в планах моих действий сделано было Святейшим Синодом изменение, и мне пришлось вытерпеть в Тифлисе и Эривани до половины сентября - самое знойное время года. Эта нечаянность стоила мне столько хлопот в чужой стране, где никого и ничего не знаешь, столько же и значительных для меня непредвиденных издержек по устройству нового платья, обуви и т. п. для меня самого и прислуги, применительно к тамошнему климату. Квартирование мое в Эривани и Дарачичале также соединено было с немалыми трудностями и теснотою. Особенно неприятны частые переезды и перемещения с квартиры на квартиру, и лишение самонужнейших вещей в обыденной жизни; как то: кровати и стола. Опасаюсь, чтобы высказанные неудобства не повторились. О трудностях вообще в пути для нас - духовных, а особенно по Кавказу, Дилижанскому перевалу и Гокчинскому озеру, о преклонности моих лет и о старческих недугах, которые возрастают, повторяются чаще и чаще, умалчиваю. Чувство долга и желание посильной пользы Православной Церкви и Отечеству - пользы, ожидаемой от меня начальством, препобеждают во мне все опасения и страхи за себя и за свое видимо слабеющее здоровье».

И все же Святейший Синод, невзирая на сомнения, изложенные владыкой Софонией, вторично командировал его в Грузию и он, вновь всецело положась на промыслительную волю Божию, 9 августа того же года отправился в путь.

В Тифлисе владыка Софония пробыл с сентября 1864 по март 1865 года.

По возвращении из этой командировки, после составления доклада и других бумаг по обстоятельному исследованию и изложению (pro и contra) вопроса о принятии несториан в Православие, преосвященный Софония в том же 1865 году занимался переводами сочинений с русского на сирохалдейский язык и обратно, а именно: на сирохалдейский язык им переведены и переписаны «Краткий катехизис» и «Священная история». С сирохалдейского древнего языка на русский им переведены: «Двенадцать слов Нестория, содержащих изложение его верования о Боге и о воплощении Сына Божия, писанное им по желанию монахов» и «Диспут между Несторием и Кириллом, читаемый ежегодно в церквах несторианских в праздник Трех вселенских учителей (Феодора, Диодора, Нестория)».

Кроме того, плодом этой поездки было серьезное сочинение преосвященного Софонии под названием «Современный быт и литургия христиан инославных, иаковитов и несториан с кратким очерком их иерархического состава, церковности, богослужения и всего, что принадлежит к отправлению их церковных служб, особенно же их литургии. С присовокуплением переводной записки о несогласии Церкви Армянской со Вселенскою Православною». Труд этот являлся продолжением предпринятого им перевода на русский язык литургии иаковитов, над чем он работал в 50-х годах, будучи настоятелем Посольской церкви в Константинополе.

4 апреля 1865 года «За ревностное исполнение во благо святой Церкви неоднократно возлагавшихся на него поручений», епископ Софония всемилостивейше сопричтен к ордену св. Анны 1-й степени.

СЛУЖЕНИЕ В ХЕРСОНСКОЙ ЕПАРХИИ.
Итак, владыка Софония возвратился на родину, в Херсонскую епархию, Правящим которой в то время был высокопреосвященнейший архиепископ Димитрий (Муретов), известный своей добротой, христианской любовью, благотворительностью и другими высокими пастырскими достоинствами. Преосвященный Софония пользовался его доверием и благоволением.

Владыка Софония всегда отличался строгим и внимательным отношением к церковному богослужению, любил благолепие в священнослужении, чистоту, порядок в храмах, что и сам наблюдал и от подчиненных ему требовал, чтобы в церкви и при богослужении все было «благообразно и по чину» (1Кор. 14, 40), а потому за малейшее отступление от чина, за непорядки и неблагоговение очень строго взыскивал с духовенства. Эта черта в характере ревностного Владыки многим из духовенства очень не нравилась, и иные не воздерживались от ропота не него. Но вообще по своей простоте, общедоступности и добросердечию, преосвященный Софония оставил о себе в Херсонской епархии добрую память. Нередко говорил проповеди, которые время от времени печатались преимущественно в журнале «Странник».

8-летнее служение преосвященного Софонии в Херсонской епархии в качестве ее викария было для него как бы временным отдохновением от предшествующей кочевой его жизни и вместе с тем временем приготовления к новой, еще более усиленной деятельности на далекой окраине Российской, куда он был вызван в 1871 году уже самидесятилетним старцем.

Свыкшись со скромною деятельностью викарного архиерея и от души полюбив Херсон, Владыка не желал перемещаться на иное место служения, хотя бы и на епархиальную кафедру. Если и приходила ему мысль оставить Херсон, то только для исполнения заветной и давней его мечты: удалиться на Афон и принять там схиму. Но Промысел Божий совершенно неожиданно призвал его к служению на епископской кафедре туда, куда он не мог и думать попасть, а при преклонности своих лет, конечно, вовсе и не желал. Но над ним с точностью исполнились и на этот раз, как и ранее многократно исполнялись, слова Спасителя, сказанные Им своему Первоверховному апостолу: «Егда был еси юн, поясался еси сам, и ходил еси, аможе хотел еси: егда же состареешися, воздежеши руце твои, и ин тя пояшет, и ведет, аможе не хощеши». (Ин, 21, 18).

В 1871 году высшим гражданским и духовным правительством признанно было благовременным открыть в новопокоренном Туркестанском крае самостоятельную архиерейскую кафедру. Резиденцией нового епископа избран город Верный Семиреченской области, а архиерея вновь открытой епархии повелено титуловать Туркестанским и Ташкентским.

ОБРАЗОВАНИЕ ТУРКЕСТАНСКОЙ ЕПАРХИИ.

В 1868 году Туркестанский Генерал-Губернатор Константин Петрович Фон-Кауфман, ввиду подчинения церквей и духовенства вверенного ему края двум отдаленным Епархиальным управлениям - Оренбургскому и Томскому и следующих из этого затруднений по церковно-духовным делам, просил ходатайства Св. Синода об учреждении в областях Туркестанского Генерел-Губернаторства особой епархии, с назначением Епархиальному Архиерею местопребывания в областном городе Семиреченской области Верном.

Св. Синод, признав и со своей стороны учреждение особой епархии в областях Туркестанского Генерал-Губернаторства необходимым, предоставил Господину Синодальному Обер-Прокурору повергнуть предложение Синода о сем на Всемилостивейшее воззрение, и Его Императорское Величество во второй день марта 1870 года Высочайше соизволил на приведение такового предложения в исполнение.

Обер-Прокурор доложил Его Императорскому Величеству определение Св. Синода от 13/23 октября 1871 года, из которого было видно, что новооткрываемая в областях Туркестанского Генерал-Губернаторства епархия, как для устройства надлежащего порядка в ее управлении, так по причине многочисленности в ее пределах инородцев, коснеющих в могометанстве и язычестве, требует Пастыря весьма опытного в епархиальном управлении и способного к руководству делами миссионерского служения. В этой связи испрашивалось Всемилостивейшее соизволение об определении на Архиерейскую в этой епархии кафедру викария Херсонской епархии, епископа Новомиргородского Софонии, с присвоением как ему, так и приемникам его по новоучрежденной кафедре, наименования епископа Туркестанского и Ташкентского.

И решением Св. Синода, Высочайше утвержденным, 12 ноября 1871 года епископ Софония был назначен на новоучрежденную Туркестанскую кафедру. Об изъясненной Высочайше воле приказано дать знать указом преосвященному Софонии, поясняя, что новоназначенная ему кафедра должна открыться с 1 января будущего 1872 года.

ПРОЩАНИЕ С ХЕРСОНОМ.

С грустным чувством оставлял преосвященный Софония возлюбленный им Херсон.
Да и сами жители этого города были опечалены тем, что лишались доброго и любимого ими Архипастыря. Все с нетерпением ждали Рождественских праздников, когда бы удобнее и более кстати могли выразить пред Его Преосвященством свои чувства скорби о предстоявшей нам разлуки с ним. И всего умилительнее было прощание Преосвященного с народом 6 февраля в храме, после последнего уже служения им Литургии в Херсонском Успенском соборе. Преподав последнее архипастырское благословение молящимся, в большем, чем всегда, количестве собравшимся на сей раз в церкви, Преосвященный хотел было еще раз побеседовать в храме с бывшими его пасомыми; но поток слез, заструившийся из его старческих глаз, не позволил ему много говорить; все, что он мог высказать теперь, было: «Простите меня, отцы и братья, если я огорчил кого из вас словом, делом, раздражением или иным чем! Душа моя взволнована разлукою с вами, и я не могу беседовать, простите меня!»

А когда настоятель Херсонского собора протоиерей Серафимов в речи своей к Преосвященному [...] указал на разлуку Архипастыря с Херсонской паствой, как на предназначение Божественного промысла [...] и в знак признательности к нему всего Херсонского городского духовенства поднес Преосвященному икону Богоматери, прося Царицу Небесную быть ему неотлучною Одигитриею во все дни жизни его, причт соборный и народ вслух начали плакать.

«Теперь вполне становиться понятною, - сказал в своем слове протоиерей Серафимов, - цель твоих неоднократных путешествий по некоторым странам востока: ибо надлежало будущего последователя Стефанов Пермских и Иннокентиев Иркутских умудрить разнообразною опытностью, ознакомив его с духом сынов востока».

На другой день, 7 февраля в 8 часов утра, приняв еще хлеб-соль принесенные старостами Херсонских городских церквей, Преосвященный совсем и уже навсегда оставил Херсон.

Не без страха и сомнений, но с глубокой покорностью воле Божией отправлялся епископ Софония воздвигать новую святительскую кафедру на далекой окраине Российских пределов, где впоследствии, несмотря на преклонность лет (Святителю было уже 73 года), явился просвещенным и энергичным деятелем-администратором, опытным руководителем вверенной ему паствы, как словом, так особенно сердечным участием в ее не только духовных, но и материальных нуждах.

ПРИБЫТИЕ В ВЕРНЫЙ.

К месту своего нового служения в г. Верный преосвященный Софония прибыл 24 мая 1872 года в 9 часов утра. У города был встречен военными и гражданскими чинами от областного и уездного управлений, а также делегацией горожан и казаками пригородных станиц.

Владыка прибыл не только изнуренный и утомленный от продолжительного и далекого пути, но и измученный и расстроенный в здоровье от усилившейся давней его болезни - прилива крови к левому боку. Но на другой день 25 мая в праздник Вознесения Господня преосвященный, хотя и больной, и с трудом, но совершил первую Литургию в Верном, в единственной там в то время тесной деревянной церкви, находившейся в Малой Казачьей станице, входящей в состав города. Другая церковь, каменная, в Большой станице еще только отстраивалась. После Литургии Владыка произнес приветственное слово своей новой пастве.

Больной, не имея при себе ни секретаря, ни канцелярии, Туркестанский Архипастырь не мог тогда же вступить в полное отправление своих обязанностей; однако же вступил отчасти, насколько позволяло ему его одиночество и нездоровье. Почувствовав некоторое облегчение от болезненных приступов, Преосвященный поспешил 30 мая выехать из Верного в Ташкент для свидания с Туркестанским Генерал-Губернатором, генерал-адъютантом Константином Петровичем Фон-Кауфманом, поскольку о многом надлежало переговорить с ним лично.

Преосвященного, преодолевшего в столь преклонном возрасте огромное расстояние от Петербурга до Верного, пытались отговорить от поспешного выезда, мотивируя тем, что на почтовых станциях тракта не успеют подготовить для проезда его свиты нужное количество экипажей и лошадей. Но тщетно. В назначенное время он выехал в Ташкент на трех экипажах в сопровождении 9-и человек. Такая решимость преосвященного Софонии, граничащая с самоотверженностью, его готовность отдать всего себя на служение предпринимаемому делу, приятно поразила семиреченцев. Было ясно, что владыка Софония трудится сверх сил, не жалея себя.

ПОСЕЩЕНИЕ ТАШКЕНТА. ПЕРВАЯ ПОЕЗДКА ПО ЕПАРХИИ.

В Ташкент Владыка прибыл 3 июня, и в следующий день, в праздник Пятидесятницы, отслужил в ташкентском военном соборе Божественную Литургию, за которой произнес слово, в котором, в частности, сказал:

«Появление и утверждение в какой бы ни было стране Христовой Церкви, - этого богозданного ковчега, ниспосланного земнородным на спасение от потопа греховного, всегда радовало и радует дух истинных христолюбцев. Что же касается о появлении Церкви Божией в стране, владычествовавшей некогда юною, святою Русью со всеми ея православными храмами, а ныне владеемой своими прежними данниками, - в стране людей, не только нам не чуждых, по историческим воспоминаниям, но и вступивших уже в состав многомилионной семьи неизмеримого царства русского? Да и какое русское, православное сердце не откликнулось бы искренним сорадованием, при одной мысли, что не только Русь святая, но и святая Русская Церковь расширила свои пределы, - и расширяют отнюдь не в видах искания своих си (Фил. 2,21), но во имя Евангельской Истины и международной правды, - расширяют, шествую, та и другая, от силы в силу и от славы в славу?

...Но примечаете ли, братия, что сюда привходит еще обстоятельство, которое усугубляет и возвышает нашу радость. Празднуемый ныне Вселенским Православием день, по преимуществу, есть день великий и святый. Это есть день, в который предвечное определение о спасении падшего человечества, начавшееся в Триипостасном Совете Божием, благоволением безначального Отца, и в последок дней выполненное через собезначально воплощшееся Слово, окончательно завершено и запечатлено сошествием Всесвятаго Духа на святых Апостолов, а через них и на весь мир и на всякую душу верующую.

Можно ли думать, что такое совпадение и сочетание двух торжеств церковных есть только дело простого случая? Можно ли думать, когда сама премудрость Божия свидетельствует о себе, что в ея предопределениях и действиях, относительно спасения нашего, изначала все соображено, соразмерено и определено мерою и числом и весом (Прем. 11, 21)? А если так, если это есть дело всеведущей и вседвижущей премудрости Божией: то не служит ли это ручательством и как бы залогом, что наши надежды на милость Божию, относительно новосаждаемой Церкви, не тщетны, и не безосновны. Скажу более, не служит ли это осязательным знамением и проявлением уже чаемой милости - и к нам самим, коих Содетель всяческих благоволил избрать в живые орудия своего благодатного смотрения о крае сем, и к тому великому и святому делу, которое через нас начинается во славу Божию.

Таковы, возлюбленные братия, щедроты десницы Господней, благодеющей нам и краю сему. В настоящее время нам остается только молиться и благодарить Святейшую, Преславную, Единосущную и Нераздельную Троицу, - благодарить от всей души и молить беспредельное милосердие Божие, как о процветании и благоденствии страны сея, так - и особенно - о благостоянии новосаждаемой Церкви, да будет Она воистину Церковь святая и Божия, да расширятся Ея пределы и к ливу (югу) и к востоку, и да будут все чада Ея не только званными в ограду Христову, но и избранными для Царства вечной славы и блаженства».

По исполнении всего, что на первых порах требовалось в Ташкенте, преосвященный по настоятельному предложению начальника края, в видах обозрения еще нескольких церквей и приходов, чтобы иметь понятие об епархии, 12 июня отправился в знаменитую столицу Тамерлана - Самарканд, чтобы оттуда поехать в самое крайнее из пограничных (с Бухарою) укрепление Катты-Курган, для освящения там новоотстроенной каменной церкви. Но в Самарканде, от невыносимой и непривычной для россиянина жары, болезнь возобновилась в нем с ожесточением. Поручив освящение храма бывшему с ним благочинному, протоиерею Андрею Малову, Владыка пролежал там четыре дня и оставил столицу Тамерлана изнеможденный и расслабленный.

В то время по всей Сыр-Дарьинской области свирепствовала эпидемия холеры. На обратном пути из Самарканда, в глухом укреплении Джизак, ослабшая природа Владыки не устояла против приражения к ней свирепствовавшей язвы, и утром 18 июня Преосвященный заболел холерой, со всеми мучительными ее симптомами и в беспамятстве вечером того же дни едва был привезен в Ташкент, где благодаря энергичным действиям врачей болезнь была прервана и остановлена, так что Святитель, окончив здесь свои занятия и взаимные объяснения с Генерал-Губернатором, 23 числа ощутил возможность пуститься в путь и вечером 29 июня возвратился в Верный.

Добавить комментарий

Редакция сайта не несет ответственности за содержание авторских материалов и комментариев.


Защитный код
Обновить

   
   

   

Последние комментарии

Знакомство и общение православных христиан Республики Казахстан"

 

   
© spgk.kz © 2011-2012 Союз Православных Граждан Казахстана. Официальный сайт Общественного Объединения "Союз Православных Граждан" РК. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт обязательна!. Мнение авторов не всегда совпадают, с мнением редакции сайта. Редакция сайта не несет ответственности за содержание авторских материалов и комментариев (подробнее...). Редактор сайта Константин Бялыницкий-Бируля. Адрес для писем в редакцию сайта E-mail:spgk@spgk.kz